— Ну рассказывай, как всё прошло? Что понравилось больше всего? – потребовал отец.
Он конечно же знал в подробностях, где и как его дочь провела все это время, но очень хотел услышать ей рассказ, её эмоции.
Я переглянулся с Лукашем. Я видел, что мой друг тоже рад, я бы даже сказал счастлив, видеть Отилию такой.
Я не мог налюбоваться на Отилию. От ней снова исходил тот свет, который она ранее излучала и которым согревала всех вокруг.
Я впервые не мечтал, а поверил, что она снова сможет жить нормальной жизнью.
Мы все расселись в гостиной — отец в кресле у камина, мачеха хлопотала с чашками, Лукаш пристроился на краю дивана рядом с Отилией, а я остался стоять у книжного шкафа, откуда открывался лучший обзор. Я не мог отвести глаз от сестры. Она рассказывала о море, о том, как каждое утро ходила на рынок за свежими креветками, как познакомилась с пожилой парой из Германии и даже выучила пару фраз по-немецки. Она смеялась — и этот смех больше не был натужным, не обрывался на полуслове, не прятался за ладонью. Он звенел, как колокольчик, и разливался по комнате тёплым светом.
Отилия жестикулировала, описывая волны, и я заметил, как она коснулась плеча Лукаша, поправляя несуществующую соринку. Простое, естественное движение, которого раньше она бы себе не позволила. Она снова умела прикасаться к людям без страха. Она снова умела быть рядом.
Отец слушал её с влажными глазами, хотя и пытался скрыть это за одобрительными кивками. Мачеха то и дело подкладывала ей печенье, словно пытаясь накормить ту самую светлую энергию, что вернулась к падчерице. А я смотрел и думал о том, что это чудо — не случайность. Это работа, дни боли, слёзы, сеансы терапии, наше терпение и её невероятная, выстраданная смелость.
И вдруг, словно луч, пробивший тучи, меня накрыло озарением. Если Отилия смогла — смогла после всего, что с ней сделали, после той темноты, в которой она жила годами, — то, может быть, и для Алины есть дорога назад. Алина. Моя Алина.
Глядя сейчас на Отилию, которая откусывала кусочек йогуртового торта и прикрывала глаза от удовольствия, я почувствовал, как в груди разрастается что-то твёрдое и горячее. Не жалость — нет. Решимость. И вера. Та самая вера, которую я так долго искал для себя, когда смотрел на сестру. Она была здесь, в этой комнате, она дышала, улыбалась, строила планы на завтрашний день, и если это возможно для Отилии — значит, возможно для любой женщины, чья душа была разбита вдребезги.
Я перевёл взгляд на Лукаша, который поймал мои глаза и чуть заметно кивнул, будто прочитал мои мысли. Мы оба знали, что исцеление не линейно, что будут откаты и плохие дни. Но сейчас — в этом чае, в этом торте, в этом смехе — я видел не просто победу. Я видел маяк.
— Кристоф, ты чего застыл? — окликнула меня Отилия, заметив мою задумчивость. — Иди к нам, торт остынет!
Я улыбнулся, подошёл и сел рядом с ней, обняв за плечи. Она не вздрогнула. Она прильнула ко мне, как в детстве, когда мы смотрели вместе мультики и она искала защиты от грозы.
— Знаешь, — сказал я тихо, чтобы слышала только она, — ты сегодня не просто вернулась домой. Ты вернула мне кое-что очень важное.
