Глава 1. Белая пристань
Первое, что я сделал в Сольграде, — поскользнулся.
Не на льду. На соли. Доски пристани были выбелены ею добела и отполированы тысячами сапог, и моя хромая нога, едва ступив со сходней, поехала куда-то вбок, как у новичка на катке. Я взмахнул руками. Корзина с Пеньком качнулась. Зарница с моего плеча возмущённо взлетела и зависла в воздухе, сияя, как маленькое разгневанное солнце.
Марина поймала меня за локоть. Не глядя. Так, будто делала это каждый день.
— Спасибо, — сказал я.
— Смотри под ноги, — сказала Марина. — Тут всё белое. Ям не видно.
Я посмотрел под ноги. Потом — вокруг.
Белое было всё.
Пристань. Склады вдоль берега — длинные, приземистые, из серовато-белого камня, с плоскими крышами. Телеги у складов. Мешки на телегах. Грузчики — и те были белыми: соляная пыль лежала у них на плечах, на шапках, на бородах, так что даже молодые парни выглядели седыми стариками. Над складами поднимались холмы — тоже белые, искрящиеся, огромные, как сахарные головы в лавке, — а на холмах стоял город. Белые стены. Белые крыши. Белые лестницы, взбегающие по склонам. Из десятка труб валил дым, и даже дым здесь казался белее, чем где-либо.
Пахло морем, которого не было. Дымом. И почему-то — свежим хлебом.
— Глаза режет, — сказала Варя, спрыгивая на пристань следом за мной. Она прищурилась, прикрыла глаза ладонью и тут же, конечно, тоже поскользнулась — но, в отличие от меня, не стала размахивать руками, а просто проехала по доскам метра два, как по льду на Масленицу, и остановилась, раскинув руки и сияя. — Ой! Матвей! Тут можно кататься!
— Не надо тут кататься, — сказал Пышкин, спускаясь по сходням с достоинством человека, который бывал здесь раньше и знает, что почём. Сапоги у него были с гвоздями на подошвах. Я посмотрел на эти гвозди с завистью. — Сударыня, в прошлый мой приезд один гильдейский писарь вот так катался. До самого края пристани. И дальше.
— И что?
— Выловили, — сказал Пышкин. — Солёным. Он до сих пор не любит рыбу.
Барон, спустившийся следом за хозяином, ступил на белые доски, брезгливо поднял лапу, понюхал её и посмотрел на Пышкина так, будто тот лично насыпал сюда соли ему назло.
Жулик ничего не нюхал. Жулик исчез у меня с плеча, как только «Ласточка» коснулась пристани, и теперь — я это чувствовал тем внутренним чутьём, которое появилось у меня за последние недели, — сидел где-то в тени под ближайшим складом и изучал содержимое чужого мешка.
— Жулик, — сказал я негромко.
Из-под склада донеслось недовольное фырканье. Потом что-то зашуршало. Потом из тени у моих ног возникла маленькая полосатая рука с растопыренными пальцами, положила на доски пристани белый кристалл размером с орех — и исчезла.
Я поднял кристалл. Соль. Крупная, чистая, прозрачная, как стекло.
Жулик вынырнул из тени у моего сапога, сел и выжидательно посмотрел на меня.
— Это не наше, — сказал я.
Жулик посмотрел на кристалл. На меня. На ведро с водой у края пристани. На кристалл.
Я понял, что он хочет сделать, за секунду до того, как он это сделал. Но всё равно не успел.
