— Кого?
— Его. — Я кивнул на броненосца. — Имя у него есть?
Парень открыл рот. Закрыл. Посмотрел на своего зверя, будто увидел его впервые.
— Шестнадцатый, — сказал он. — По книге. Панцирник шестнадцатый. Из нижнего яруса. Мне его мастер Добрыня выдал. В прошлом году, когда я в ученики пошёл.
Я кивнул.
— А что? — Кирьян покраснел. Сразу, до самых ушей. — У нас все так. У всех номера. Так порядок. Чтобы не путать.
Я поднялся. Отряхнул колени — соль осыпалась с них белыми искрами.
— Ты давно его на солнце выводил? — спросил я.
— Зачем? — удивился Кирьян. — Ему не надо. Он копатель. Он под землёй живёт.
— Он моргает, — сказал я. — Видишь? Сейчас. На солнце. Часто-часто. И плёнка на глазах. Ему больно, Кирьян. Свет режет. Он отвык. Сколько он в штольне?
Кирьян посмотрел на броненосца. Тот действительно моргал — мелко, часто, щуря крошечные глазки, — и я видел, как по краю одного века бежит мутная слеза.
— Не знаю, — сказал Кирьян растерянно. — С рождения. Он там родился. В нижнем ярусе.
— А сколько ему лет?
— Не знаю. — Кирьян нахмурился. — Пять? Шесть? Мастер Добрыня знает. У него книга.
— Шесть лет без солнца, — сказал я.
Кирьян снова открыл рот, видимо, собираясь возразить, — и не возразил. Посмотрел на своего броненосца. На слезу, бегущую по серой пластине морды. Потом на меня.
— Мне идти надо, — сказал он вдруг. Быстро, сбивчиво. — Мастер Добрыня ждёт. Он сказал — передать и сразу назад.
Он дёрнул поводок. Броненосец послушно развернулся — ровно, механически, как заводная игрушка, — и пошёл за ним. Кирьян отошёл шагов на десять. Остановился. Обернулся.
— Его… — начал он. Запнулся. — Его правда — больно? Свет?
— Правда.
Кирьян постоял ещё секунду. Потом быстро стащил с себя шапку, наклонился и надвинул её броненосцу на морду. На глаза. Неловко, криво, так, что одно ухо шапки съехало набок.
Броненосец не возразил. Ему было всё равно.
Кирьян выпрямился, покраснел ещё сильнее, поймал мой взгляд — и почти бегом пошёл вверх по белой улице, к городу. С непокрытой головой. Броненосец в шапке трусил рядом.
— Хороший мальчик, — сказала Варя тихо.
Спорить было не с чем.
— «Шестнадцатый», — сказала Марина. И сплюнула на белые доски пристани. Совсем как Мокей.
Пышкин смотрел вслед Кирьяну. Лицо у него было странное. Задумчивое. Монокль чуть запотел — или мне показалось.
— У меня тоже так было, — сказал он вдруг. — В первый год. В Гильдии. Мне выдали сокола. Номер сорок один. — Он помолчал. — Я его год звал Сорок Первым. Пока однажды не уронил на него чернильницу, и он не посмотрел на меня так, что я понял — у него есть мнение. О чернильницах. И обо мне.
— И как вы его назвали?
— Пётр Ильич, — сказал Пышкин. — В честь моего учителя чистописания. Сходство было разительное.
Варя прыснула. Марина фыркнула. А я посмотрел на Пышкина и подумал, что за три недели этот человек изменился больше, чем иные меняются за жизнь. И что сам он этого, кажется, не замечает.
— Мастер, — сказал я. — Спасибо. За указ. За ответственность.
Пышкин поправил монокль. Покашлял.
— Не обольщайтесь, любезный, — сказал он сухо. — Я исключительно из соображений пари. Если вас в первый же день посадят в клетку, кто будет мне проигрывать на Турнире?
