Я достал её из нагрудного кармана. Маленький кружок тёмного серебра на шнурке, с волной, выбитой посередине. Рядом в кармане лежал сложенный вчетверо рисунок Дуняши. Я его не достал.
Писарь осмотрел печать. Поднёс к глазам. Поскрёб ногтем. Кивнул.
— Порядок знаете?
— Три победы в Малом круге за десять дней, — сказал я. — Потом — вызов хранителю.
— Почти, — сказал писарь. — В Перекате Малый круг — на площади. На воздухе. У нас — в Чаше.
— В чаше?
Писарь кивнул на окно. Я подошёл и посмотрел.
Посреди площади, в двадцати шагах от палаты, была яма. Круглая, широкая — шагов тридцать в поперечнике, — и глубокая, в два человеческих роста. Стены у неё были гладкие, белые, уступами, как у амфитеатра, и на уступах уже сидели какие-то люди — то ли зрители, то ли просто отдыхающие в тени. Дно ямы было тоже белое, ровное, утоптанное.
— Старый раскоп, — сказал писарь у меня за спиной. — С него Сольград начинался. Двести лет тут соль брали, пока до воды не дошли. Потом засыпали. Теперь — Чаша. Малый круг.
— Почему в яме?
— Потому что у нас арена — внизу, — сказал писарь терпеливо. — Под землёй. Мастер Добрыня так завёл. Кто хочет к нему вниз — пусть сначала в Чаше повоюет. Привыкнет. Там тоже стены. Там тоже свету меньше. — Он пожал плечами. — Порядок.
Я смотрел на яму. На гладкие белые стены. На уступы.
В полдень, когда солнце встанет прямо над ней, тени в Чаше почти не будет. А утром и вечером — будет. Вдоль одной стены. Длинная, узкая полоса тени.
Жулик, подумал я. Тень.
— Вызовы — каждый день, кроме седьмого, — продолжал писарь. — Утром, пока не жарко. Соискатель может вызвать любого бойца из списка. — Он кивнул на доску у себя над головой. — Или любой боец из списка может вызвать соискателя. Отказаться от вызова можно один раз. Второй отказ — поражение.
Я посмотрел на доску. Имена, имена. Против каждого — зверь и ранг. «Кирьян, ученик. Панцирник. II». «Савва Ломов, солевар. Ломовик. II». «Остап Белый, извозчик. Ящер солевой. I». Ещё десяток.
— Все местные? — спросил я.
— Все, — сказал писарь. — Все — мастера Добрыни. Все с его камнями. Других у нас в Чаше не бывает.
— Бывают, — сказал Пышкин у меня за спиной. Негромко.
Писарь посмотрел на него.
— Девять лет назад, — согласился он после паузы. — Да. Были. Вы, мастер. С выдрой. — Он помолчал. — Мы потом неделю Чашу сушили. Воды она туда натащила — по колено. Откуда только взяла.
— Мадам умеет, — сказал Пышкин с достоинством.
— Помню, — сказал писарь. И, кажется, тоже почти улыбнулся. Как вчера Фрол Кузьмич. Видимо, в Сольграде выдру Пышкина помнили все.
Он что-то записал в книгу. Потом взял мел, встал на скамеечку и вписал внизу доски, под последним именем: «Ковальский, соискатель. Мусорщик, птица, лягух, ёж».
Подумал. И добавил рядом, мелко: «без камн.»
— Взнос, — сказал он, слезая со скамеечки. — Три жетона.
Я заплатил. Жетонов у меня после Переката осталось немного — граф, конечно, предлагал денег, но я не взял. Марина назвала меня за это дураком. Варя — благородным. Пышкин — благородным дураком. Сейчас, отсчитывая три жетона на конторку, я склонялся к версии Пышкина.
