Я заметил.
Город был шумный. Кричали торговцы, грохотали телеги, звенели молотки в мастерских, перекликались женщины на крышах, где-то пели. Нормальный, живой, суетливый город.
Но звери в нём молчали. Все. Ни лая, ни мяуканья, ни птичьего щебета. Только шаги, цокот копыт и скрип упряжи.
Как в музее, подумал я. Как в музее чучел, где почему-то все чучела ходят.
Зарница у меня на плече нахохлилась. Перестала светиться так ярко. Прижалась ко мне боком — тёплым, мягким — и тихо, вопросительно пискнула.
— Знаю, — сказал я ей. — Я тоже.
Глава 2. Солёный хлеб
Графский голубь, как выяснилось, долетел.
«Вас встретят», — сказал граф. Я, признаться, представлял себе кого-нибудь вроде Порфирия: в ливрее, с зонтиком, с поклонами.
Встретила нас Акулина.
Постоялый двор назывался «Солонка» и стоял на третьем уступе города, у самой лестницы, ведущей на верхний холм — тот, где чернела дыра штольни. Двор был маленький: двухэтажный белый дом, конюшня, сарай и крохотный садик, в котором — я не поверил своим глазам — росли яблони. Три кривые, низкие, узловатые яблони в кадках, полных тёмной, жирной, явно привозной земли.
Акулина стояла у ворот, уперев руки в бока, и была шириной примерно с эти ворота. На ней был белый передник, белый платок, а лицо у неё было красное, круглое и блестящее, как начищенный самовар.
— Ковальский? — спросила она басом.
— Я.
— Хромой?
— Хромой.
— Птица золотая?
Зарница на моём плече выпрямилась и посмотрела на Акулину с достоинством.
— Золотая, — подтвердил я.
— Ну, значит, ты. — Акулина кивнула и посторонилась. — Заходите. Голубь третьего дня прилетел. Ипполит Аркадьевич пишет — накормить, уложить, денег не брать, а если что попросят — дать. — Она поджала губы. — Сорок лет от него ни строчки не было, а тут — на тебе. «Акулинушка». «Голубушка». Я уж подумала — помер, а это душеприказчик пишет.
— Вы знаете графа? — удивилась Варя.
— Знаю ли я графа, — сказала Акулина, обращаясь куда-то в небо. — Я у его матушки на кухне пятнадцать лет стояла. Я ему, графу, кашу варила, когда он ещё под стол пешком ходил. Без всяких лорнетов. — Она перевела взгляд на меня. — А потом матушка его померла, и он всех нас — по шапке. Всех. Кухню, садовника, няньку. Кого куда. Меня — сюда, в Сольград, на постоялый двор. Сорок лет. — Она снова поджала губы. — А тут — «Акулинушка». Что вы с ним сделали, а?
Я подумал.
— Мусорщик прополоскал ему лорнет, — сказал я честно. — В чае.
Акулина посмотрела на Жулика. Жулик, сидевший у меня на плече рядом с Зарницей, посмотрел на Акулину.
Секунду они смотрели друг на друга.
Потом Акулина вдруг расхохоталась. Басом. Так, что с крыши соседнего дома вспорхнула — молча — серая птица с камнем на лапке.
— В чае! — повторила она, утирая слёзы концом передника. — Лорнет! В чае! — Она наклонилась к Жулику. — Ну, полосатый. Ну, уважил. Заходи. Для тебя — что хочешь. Хоть пироги, хоть сметану.
Жулик посмотрел на неё с огромным интересом.
— Только не полощи, — добавила Акулина строго. — Пироги. Я видела, как вы в Перекате пироги на пристани полоскали. Мне Мокей рассказывал. Пироги — не полоскать.
