Но там, у графа, звери хотя бы видели солнце.
— …Ковальский, Матвей, соискатель, — дочитывал человек с книгой, водя пальцем по странице. — Прибыл из Переката. Одна печать. При нём… — он поднял глаза и пересчитал. — Мусорщик. Птица. Лягух. Ёж. Четыре зверя. Так?
— Так, — сказал я. — Простите… а вы?..
— Фрол Кузьмич Белых, смотритель пристани, — сказал человек, не поднимая глаз от книги. — Учёт прибывающих зверей. По Соляному указу. — Он что-то быстро записал, обмакнув перо в чернильницу на груди. — Камни предъявите.
— Что?
Фрол Кузьмич поднял на меня свои белёсые глаза.
— Камни, — повторил он терпеливо, как повторяют бестолковому. — Амулеты. Обуздания. По Соляному указу, параграф третий, каждый зверь, ввозимый в пределы Сольграда, должен быть обуздан. На хозяина или на гильдейского мастера. Камни предъявите, я их перепишу. Номер, цвет, на кого настроен. Порядок такой.
Я посмотрел на Жулика. Жулик всё ещё сидел над ведром и горевал.
Посмотрел на Зарницу. Зарница опустилась мне на плечо и теперь чистила перья, светясь золотом в утреннем солнце.
— У них нет камней, — сказал я.
Фрол Кузьмич записал что-то. Остановился. Перо замерло над страницей.
— Как — нет?
— Совсем нет.
— Потеряли?
— Не было никогда.
Фрол Кузьмич медленно отложил перо. Посмотрел на меня. На моих зверей. Снова на меня. Белёсые глаза моргнули.
Парень с броненосцем за его спиной выпрямился. Вытянул и без того длинную шею. И я увидел, как у него на лице проступает — сначала неуверенно, потом всё ярче — выражение человека, который ждал этого момента всю дорогу до пристани.
— Это он, — сказал парень. Громко. Голос у него сорвался на петуха, и он прокашлялся. — Фрол Кузьмич, это он! Тот самый! Мастер Добрыня говорил! Который снимает!
— Кирьян, — сказал Фрол Кузьмич, не оборачиваясь. — Помолчи.
— Но мастер Добрыня говорил…
— Я слышал, что говорил мастер Добрыня. Я тоже там стоял. — Смотритель вздохнул. Тяжело, протяжно, как вздыхает человек, у которого и без того полно забот. — Значит, это вы. Лекарь. Который в Перекате у графского ловца камень со зверя снял.
Слухи по реке, понял я, бегают быстрее барж.
— У Ночи, — сказал я. — Её зовут Ночь. Камень не давал ей спать двадцать три года.
— Может быть, — сказал Фрол Кузьмич. — Может быть, лекарь. Мне про то неизвестно. Мне известно, что в Сольграде — Соляной указ. И по указу зверь без камня в город не допускается. Хоть он птица, хоть ёж.
— А если допускается? — спросил я осторожно.
— Тогда в клетке, — сказал Фрол Кузьмич. — За свой счёт. Клетки при пристани есть. Две полушки в сутки — за каждую.
Я посмотрел на Жулика.
Жулик, кажется, отвлёкся от ведра. Слово «клетка» он знал. Хорошо знал — по амбару в Затоне, по графскому зверинцу, по Реестру. Он поднял голову, и шерсть у него на загривке медленно встала дыбом.
— Позвольте, голубчик.
Пышкин шагнул вперёд. Шляпу — синюю, с пером, ту самую, которую он ещё не съел, — снял и прижал к груди. Монокль блеснул на солнце.
— Мастер Аристарх Пышкин, — сказал он. — Княжеская гильдия звероловов. Дуэлянт второй степени. Пять печатей, медаль «За обуздание». — Он сделал паузу, чтобы смотритель успел всё это услышать. — Фрол Кузьмич, мы с вами встречались. Девять лет назад. Вы тогда записывали моего Барона.
