— А ты кто?
— Лекарь. Звериный.
— Тут свои лекари, — сказал возница. Но не прогнал.
Я опустился на одно колено у передней ноги зверя. Медленно, без резких движений. Поднял ногу — она поднялась послушно, без сопротивления, и от этой послушности мне стало не по себе. Ни один здоровый зверь не даёт так просто поднять больную ногу. Он лягается. Отдёргивает. Хотя бы вздрагивает.
Этот не вздрогнул.
Копыто было широкое, раздвоенное, с толстой роговой подошвой. Поперёк подошвы, от края к середине, шла трещина. Глубокая. В трещину набилась соль — белая, спёкшаяся, — и края трещины вокруг неё были красные, воспалённые, мокрые.
— Давно он так? — спросил я.
— Как? — не понял возница.
— Хромает.
— Он не хромает, — сказал возница. — Ломовики не хромают. Они под камнем. Им не больно.
— Больно, — сказал я. — Просто они не могут тебе сказать.
Возница посмотрел на меня как на дурачка. Я не стал спорить. Протянул руку назад, не оборачиваясь:
— Варя. Воды. Чистой.
Варя уже стояла рядом с ведром, зачерпнутым из колодца. Она была дочерью хранительницы арены и выросла среди зверей. Ей не надо было ничего объяснять.
Я промыл трещину. Долго, тщательно, пока не вымыл всю соль, до последней крупинки. Края трещины побелели, потом порозовели. Зверь стоял неподвижно. Только по задней ноге — я видел — пробежала мелкая дрожь. Единственное, что камень ему разрешил.
Сала у меня с собой не было. У Мокея на барже я обменял две склянки мази от потёртостей на кусок вощёной холстины. Холстину я и достал из сумки: свернул в несколько слоёв, приложил к подошве и обмотал бечёвкой так, чтобы трещина была закрыта.
— Сегодня больше не грузи, — сказал я вознице, поднимаясь. Колено хрустнуло. — Дойди до места, выпряги. Повязку вечером снимешь, промоешь ещё раз, только водой, без соли. Жиром смажешь — любым, хоть гусиным. И три дня по соляной дороге его не гоняй. Иначе трещина пойдёт дальше, до самой кости. И тогда — всё.
Возница смотрел на меня. На повязку. На зверя.
— Третий, — сказал он медленно. — Пошёл.
Третий пошёл. Осторожно. Ставя ногу в повязке чуть мягче, чем остальные. Едва заметно — но я видел.
Возница тоже увидел. Он постоял секунду, глядя на копыто. Почесал белую бороду.
— Ты это, — сказал он. — Лекарь. Тебя как звать?
— Матвей.
— Матвей, — повторил возница. Кивнул. Ничего больше не сказал — запрыгнул на передок, взял вожжи, и телега тронулась дальше, вверх, к чёрной дыре на холме. Но на следующем повороте он обернулся. Посмотрел на меня. И ещё раз кивнул.
— Третий, — сказала Марина у меня за спиной. Тихо, с отвращением. — Шестнадцатый. Третий. У них тут хоть у кого-нибудь имя есть?
Я не ответил. Я вытирал руки о штаны и думал о том, что телега ехала туда же, куда шли все дороги в этом городе. Наверх. К штольне.
Ни один зверь в этом городе не посмотрел на Зарницу. А она сияла на моём плече, как маленькое солнце. В Перекате на неё оборачивались все — и люди, и звери. Собаки лаяли. Кошки шипели. Птицы слетались на крыши.
Здесь — никто.
— Матвей, — тихо сказала Варя. Она шла рядом, и её рыжая коса в этом белом городе горела, как факел. — Тут тихо как-то. Ты заметил?
