— Вы и Мокея знаете? — спросил Пышкин.
— Я, мастер, всех знаю, — сказала Акулина. — Я на постоялом дворе. Работа такая.
Комнаты нам дали на втором этаже. Мне и Пышкину — по отдельной, маленькой, с белыми стенами и синими ставнями, Варе с Мариной — одну на двоих, побольше, с окном в садик. Варя тут же распахнула ставни, высунулась по пояс и закричала, что видит озеро — вон там, за холмами, синее-синее, — и что завтра же они с Мариной туда пойдут, прямо с утра, и Марина научится плавать, потому что в солёном озере не тонут, это все знают.
Марина сидела на кровати и чистила арбалет. Медленно, тщательно, не поднимая глаз.
— Посмотрим, — сказала она.
— Ты обещала!
— Ты обещала. Я — не обещала.
— Марина!
— Посмотрим, — повторила Марина. И, кажется, чуть-чуть покраснела. Хотя, может быть, это был просто отсвет от синих ставней.
Пенька я поставил на подоконник, на солнце. Корзина с мхом пахла лесом, и этот запах в белом соляном городе казался таким же странным, как яблони у Акулины во дворе. Пенёк высунул нос из мха, понюхал воздух — сухой, солёный, дымный — и чихнул.
Пенёк. Ёж-моховик. Ранг: II
Стихия: Лес
Моховой покров: цветение
Состояние: хорошее (сухость воздуха, лёгкий дискомфорт)
Сухость. Я и сам её чувствовал: губы трескались, во рту стоял привкус соли, глаза резало. Для мха — хуже некуда.
— Будем поливать, — сказал я Пеньку. — Каждое утро. И вечером. Ладно?
Пенёк посмотрел на меня маленькими чёрными глазками. Фыркнул. И зарылся обратно в мох. Видимо, это означало согласие.
Громыча я пристроил в углу, в кадке. Он булькнул, выстрелил языком в муху на потолке, промахнулся, посмотрел на потолок с укором и погрузился в воду по самые глаза.
Жулик исчез ещё на лестнице — в тени под ступенькой — и появился уже на кухне. Это я понял по грохоту и по басовитому «А ну пошёл!» Акулины, за которым последовал её же хохот. Потом — тишина. Потом — запах свежих пирогов, поднимающийся с кухни, и тишина продолжилась. Значит, Акулина его не выгнала. Значит, кормит.
Зарница сидела на спинке кровати и смотрела в окно.
Не на озеро, где синело и блестело. Не на крыши. Не на холмы.
На дыру.
С моего окна её было видно хорошо — даже слишком. Наверху, на самом высоком холме, над белыми уступами города, зияло чёрное круглое отверстие. Вход в штольню. Вокруг него стояли какие-то постройки, тоже белые, — сараи, ворота, подъёмник с огромным деревянным колесом, — и по дороге к нему ползла телега, запряжённая двумя ломовыми зверями с роговыми спинами.
Зарница смотрела туда, не отрываясь. Не пела. Не светилась. Перья у неё были прижаты к телу, а голова втянута в плечи.
Я сел рядом с ней на кровать.
— Что там? — спросил я тихо. — Что ты чувствуешь?
Зарница не ответила. Она редко отвечала словами — точнее, она вообще никогда не отвечала словами. Но я чувствовал её. Той частью себя, которая проснулась в амбаре в Затоне, когда Жулик впервые посмотрел на меня из-под мешков.
Холод. Темнота. Тяжесть. Очень много тяжести — тонны, тысячи тонн, над головой, со всех сторон. И молчание. Глухое, бесконечное, как в погребе, где забыли свечу.
