Она вздрогнула. Не от холода — вода была тёплая, как парное молоко. От самого прикосновения.
— Варвара, — сказала она. Голос дрогнул. — Иди сюда.
Варя перевернулась на воде, встала — вода была ей по грудь — и пошла к берегу. Остановилась в двух шагах от Марины. Протянула руки.
— Держись, — сказала она. Совершенно серьёзно, без смешинки. Так, как, наверное, говорила Ульяна новичкам на пороге Переката. — За меня держись. Я не отпущу.
Марина посмотрела на её руки. На свои. Потом — коротко, через плечо — на меня.
Я отвернулся. Сел на тёплый камень, положил арбалет на колени и стал смотреть в другую сторону. На белые холмы Сольграда. На дым солеварен. На чёрную точку штольни на самой вершине.
Мне показалось, что так будет правильно.
Пышкин сидел на соседнем камне и держал кадку с Мадам на коленях.
Он не поставил её на песок. Не открыл. Просто сидел и смотрел на воду. Мадам высовывала из кадки усатую морду, нюхала воздух и тихо, вопросительно свистела.
— Мастер, — сказал я. — Вы её выпустите?
Пышкин не ответил.
— Вода солёная, — сказал он наконец. — Выдры — речные. Ей может быть… нехорошо.
— Ненадолго — ничего, — сказал я. — Потом смоем пресной. Мы флягу взяли.
Пышкин молчал.
— Девять лет назад, — сказал он, — я её сюда не пустил бы. Не потому, что вода солёная. Потому что боялся бы, что не вернётся. — Он посмотрел на Мадам. — А через год поставил ей камень. Сам. Своими руками. Восемь лет она с ним прожила. Мне за это, между прочим, медаль дали.
Мадам выбралась из кадки ему на колени. Мокрая, гладкая, тёмно-коричневая. Посмотрела на него снизу вверх. Свистнула.
— Иди, — сказал Пышкин. Хрипло.
Мадам не пошла. Она сидела у него на коленях и смотрела.
— Иди, — повторил он. — Ну. Иди же.
Мадам посмотрела на воду. На него. Потом — быстро, гибко, одним движением — скатилась с его колен на песок, пробежала до воды и нырнула. Без брызг.
Вынырнула она метрах в десяти. Удивлённая. Перевернулась на спину — как Варя, — и закачалась на воде, раскинув короткие лапы. Не утонула. Не могла утонуть. Солёная вода держала её, как держала Варю.
Мадам свистнула. Громко, пронзительно, с таким изумлением, что Варя в воде расхохоталась. Потом нырнула снова. Вынырнула. Снова нырнула. И вдруг начала носиться по бухте — кругами, кувырками, вспенивая неподвижную воду, — как щенок, которого впервые выпустили на снег.
Пышкин сидел на камне и смотрел на неё.
Он не вытирал лицо. Монокль у него запотел, и он его не протирал.
Барон сидел у его ног. Он тоже смотрел на воду. На Мадам. С выражением кошачьего презрения ко всему мокрому.
Без ошейника. Без камня. Уже почти три недели — без. И всё равно Барон сидел у ноги хозяина, как сидел двенадцать лет, — только теперь потому, что сам хотел.
Барон. Дымчатый рысь-кот. Ранг: III
Стихия: Гроза
Воздействие: отсутствует
Эмоциональное состояние: лёгкое презрение (вода), интерес (выдра), привязанность (к: хозяин)
Пышкин опустил руку. Почесал Барона за ухом. Пальцы его скользнули ниже, на шею, — туда, где двенадцать лет был ошейник. Шерсть там до сих пор лежала иначе: примятым кольцом, чуть темнее остальной. Пышкин провёл по этому кольцу пальцем. Как проводят по старому шраму.
